Category: армия

Category was added automatically. Read all entries about "армия".

Рядовой Великой Отечественной

Ещё одно интервью для газеты. Название заурядное, но герой и правда провоевал рядовым всю войну, рядовым и остался, голова ясная, но жаловался, что многое забыл, "поймите, прошло семьдесят лет". Правую руку после последнего ранения воину сохранили, но она не работает.

Рядовой Великой Отечественной
- Иван Тимофеевич Иванов, ветеран войны, 1924 года рождения, - коротко, по – военному представился мне человек в белой рубашке и тёмных брюках. Мы сидели в комнате, в квартире на проспекте Стачек.За стеклами большого книжного шкафа аккуратными рядами выстроились многочисленные тома исторических исследований и военных мемуаров.
- А родились где? В Петербурге?
- Нет, на Вологодчине, Кадуйский район, деревня Остров. Отец мой был не кулак, но довольно зажиточный крестьянин. Жили мы неплохо, у нас был большой хороший дом, корова, овцы, выезд – двойка лошадей, в тридцатом всё это рухнуло, объяснять не хочу, в общем – по – семейным обстоятельствам переехал мой отец в Иваново, устроился рабочим на фабрику. В 39-ом умерла мать, две мои сестры уже были замужем, жили самостоятельно, и я переехал к своим двоюродным братьям в Гатчинский район, в посёлок Елизаветино. Там я работал подсобником на известковом заводе, учился…
- Иван Тимофеевич, простите, а сколько вы классов закончили?
- Перед войной? Семь.
- А что было потом?
- Братья решили перебраться в Новгород, я с ними, там нас и застала война, их тут же мобилизовали на фронт, а меня посадили на поезд и в эвакуацию, в город Пермь. Проезжая по Вологодской области, я спрыгнул на ходу с поезда, прошагал пешком пятьдесят километров до своей деревни, паспорт у меня уже был, и остановился у своих родственников.
- И долго вы там находились?
- Нет, совсем не долго. Соседка наша, инструктор комитета комсомола, куда я стал на учёт, сказала мне: «что ты будешь тут болтаться? Есть возможность пойти учиться и работать в ФЗО…»
- ФЗО? Простите, а что это?
- Фабрично-заводское обучение, в городе Устюжина, там была судостроительная верфь, работать на ней шесть часов в день и учиться на плотника – судостроителя.
- Верфь?
- Да, представьте себе, мы строили нефтеналивные баржи и баржи - лесовозы, тогда же вся группа написала заявление отправить нас добровольцами на фронт. Мы прошли военную программу, 110 часов обучения, винтовку Мосина я знал наизусть, мы научились окапываться, ползать по–пластунски и метать гранату. В декабре 41 нас мобилизовали и отправили в запасной полк, где продержали два месяца, там не было ничего интересного, пустая муштра, шагистика, зимой 42 я попал, наконец, на фронт…
- Иван Тимофеевич, в каких войсках вы служили?
- В танковых, а фронт – Воронежский. Я был невысокого роста, но юркий и сильный и попал в разведку.
- Ротная разведка?
- Нет, - усмехнулся Иван Тимофеевич, - в танковых войсках корпуса и бригады. Это была бригадная разведка, передвигались мы на мотоциклах и бронетранспортёрах, мотоциклы американские «Харлей –Дэвидсон» или немецкие, трофейные «БМВ», очень хорошие мотоциклы, почти не ломались, в разведку, разумеется, ходили пешими.
- Простите, а вы лично много немцев убили?
- Для нас в разведке важно было не убить немца, а привести его живым…
- У вас много наград?
- Леночка, - негромко попросил Иван Тимофеевич, - принеси мой пиджак, пожалуйста. Сейчас дочь принесёт, и вы их увидите. Мне все мои ордена вручили после войны, я же был несколько раз ранен, лежал по госпиталям, награды не успевали за мной, только медаль «За отвагу» я получил на фронте.
- Пять орденов! – воскликнул я, не скрывая восхищения.
- Четыре боевых, - уточнил Иван Тимофеевич, - один из двух орденов Отечественной войны я, как и все участники, получил после войны.
- Но два ордена Славы! Их давали за солдатское мужество! А какой степени?
-Третьей и второй. Меня представляли и к ордену Славе первой степени, но я его не получил. А дело было так. Заехал один связист к немцам, майор или подполковник – не помню уже, вёз он секретное донесение, его и ординарца убили, шофер выбрался без сапог, нас вызвали к командиру бригады, а он чуть не плачет: «ребята, выручайте, достаньте пакет, нельзя, чтобы он немцам достался, он в планшете всё, что хотите, просите!». А там всё простреливается, как проползти? Огонь адский! Мы говорим: «Прикройте!», а нам: «начнётся ответный огонь, потерь будет много» «Что? Не прикроете, под трибунал пойдёте!», ну, прикрыли нас, доползли мы. Я вытащил этот пакет из планшета, хотел ордена у майора того срезать, а потом говорю ребятам: «давайте его с собой потащим», и обратно поползли, огонь был страшный мой халат был весь прострелян, спасибо ребята выскочили из окопов и помогли нам, втащили нас. Доставили мы этот пакет командиру бригады, доложили, а он чуть не прыгает от радости, и говорит: «Представляю тебя к ордену Славы первой степени. Доволен?» «Доволен, товарищ командир!». Но я этот орден не получил, то ли затерялось это представление, а может и не писал он его – не знаю.
- Папа, - сказала Лена, - расскажи, как ты танкиста спас…
- Во время боя на Курской дуге танк загорелся, механик – водитель вылез из люка наполовину, и потерял сознание, я подскочил, вытащил его, только успел оттянуть метров на пятнадцать – двадцать, рванул боекомплект, он потом, встречая меня, бросался ко мне с криком – «Мой спаситель!», жаль умер уже.
- А что за книгу Вы читаете, - спросил я.
- А это Евгений Ивановский «Атаку начинают танкисты», я его еще знал подполковником. Он мне эту книгу подарил на встрече ветеранов. Дорос до генерал - лейтенанта. Ребята мне тогда сказали: напомни ему про Орден Славы I степени, он наверняка сделает. А у меня язык прирос к гортани, застеснялся я, так и не спросил…
- А трофейное оружие у Вас было?
- Да все было, я же был разведчик! У меня и браунинг был, и парабеллум и такой немецкий кинжал, красивый в ножнах – у меня его стащили в госпитале.
- Ну а другие трофеи – часы например?
- Этого добра полно было у меня, - сказал он, показывая на руки, - на каждой руки по три-четыре пары висело. Пехота навстречу идет – «Разведка дай часы!», а мне что жаль – «На!» говорю.
- А когда Вас последний раз ранило?
- Под Кёнигсбергом – мы пошли в разведку за «языком» . А когда возвращались накрыло нас минометным огнем. Меня ранило, моего друга с которым мы вместе от Сталинграда шли – убило, командира ранило в ноги. Подъехал американский бронетранспортёр, нас забросили туда. После этого я провалялся в госпиталях шесть месяцев – вся правая сторона тела была в гипсе. Там мне и вручили первый мой орден – орден Славы III степени. Начальник госпиталя вызвал меня, вручил награду, пожал руку. Были у меня карманные часы, трофейные, золотые немецкие – думал привезу домой, а ребята говорят: орден надо обмыть, я , у меня же денег нет. «Да, но у тебя же есть часы! Давай их продадим поварихе, за дорого продадим!». Много водки купили, обмыли орден. Я не жалею, что так получилось, но часы были хорошие.
- Скажите, Иван Тимофеевич, а какое у Вас звание?
- Рядовой.
- Как рядовой? Четыре ордена и рядовой?
- Да, рядовой Великой Отечественной.

Девяносто три

ТЕКСТ для муниципальной газеты о блокаднице. Я ещё кое-что добавил, но вот так. Если кого - то интересует, можете почитать. Это по работе, в новую книгу, если она будет, не войдёт.

«Девяносто три года - думал я с сомнением, по дороге к дому на улице Казакова, - возраст всё – таки, очень деликатный. Что я услышу? Смогу ли я сделать интервью?»
Я поднялся на второй этаж, и только позвонил, как дверь на лестничную площадку почти мгновенно распахнулась и седая дама приветливо сказала:
- Я вас ждала. Я Ираида Семёновна С., проходите в квартиру!
Мы вошли в небольшую однокомнатную квартиру, сели за стол, на котором было разложено множество старых фотографий.
- Я родилась в 1922 году в Петрограде, на Васильевском острове, - сказала Ираида Семёновна, - мой отец – профессиональный рабочий, коммунист, всю свою жизнь проработал на Балтийском заводе, потом им. Орджоникидзе. Вот он - видите? Это ещё дореволюционный снимок.
- У него очень строгий взгляд, - заметил я. – Кстати, а почему Ираида? Имя хорошее, но необычное.
- Не знаю, - улыбнулась Ираида Семёновна, - но мне моё имя нравится, на мой взгляд, лучше, чем просто – Ирина.
- А это кто? - спросил я, взяв со стола одну из фотографий
- А это моя мать, нас, детей, у неё было трое, я и мои две сестры, я средняя, наша мама не работала, она была домохозяйкой. В школу я пошла в тридцатом, в восемь лет, учёба мне давалась легко. Вот эти три снимка - школьные.
- Какие у ребят хорошие лица! – вырвалось у меня.
- Все мои одноклассники уже умерли, - печально усмехнулась Ираида Семёновна, - ребята погибли на войне, девочки ушли по возрасту, жива ещё только одна одноклассница, недавно звонила ей, хотела поговорить, а мне её дочь отвечает: «Ираида Семёновна, я не могу её позвать, она даже меня перестала узнавать!» Мои подруги теперь все моложе меня на восемь – десять лет!
- Ираида Семёновна, а куда вы поступили, окончив школу?
- Школу я закончила с отличием в сороковом, - ответила она, - я поступила без экзаменов в институт инженеров водного транспорта по специальности инженер – механик портовых кранов, машин и механизмов, ЛИИВТ, этот институт находится на Двинской улице. Летом сорок первого, в день, когда мы сдали последний экзамен за первый курс, началась война.
- И вы сразу бросились в военкомат? Говорят, был большой патриотический подъём!
- Нет, меня и других студентов отправили в Лемболово на рытьё окопов. Июль и август 41 года мы отработали там под бомбёжками и обстрелами, а потом нас отправили обратно в Ленинград. С сентября 1941 по февраль 1942 года я работала на лесозаводе «Пионер» в Кировском районе, на улице Калинина, дом 17, меня направили туда из института, на этом заводе мы выполняли военные заказы, я лично проверяла качество футляров для ручных гранат.
- Ираида Семёновна, расскажите о блокаде, что вы помните?
- Наша семья жила в большой коммуналке на 1- ой линии Васильевского острова. В блокаду не было канализации, электричества, отопления, начался голод, за водой ходили к Неве по Соловьёвскому переулку, сейчас это улица Репина, воду на саночках возили, брали из проруби, однажды иду за водой – по обе стороны трупы людей лежат. Одна женщина раздетая, на ней только кофточка в полоску и чёрная юбка, стоит мёртвая на коленях, волосы чёрные, распущенные по плечам, ко мне стояла спиной, страшно – никогда не забыть! В 1941 году, в декабре месяце, мы с сёстрами ходили в театр, было очень холодно, сидели в пальто, а артисты на сцене – в лёгких театральных костюмах, изо рта у них, когда произносились реплики, шёл пар. Возвращаемся и видим, что вокруг нашего дома стоит оцепление из военных, никого к дому не пропускают, оказывается, в один из флигелей попала бомба, а дома осталась мама! Жива, нет? Что делать? Мы стали просить, умолять, чтобы нас пропустили, но нас не пускали! Тогда я укусила военных за руки, от неожиданности они их разжали - и я бросилась к парадной! Дома не было, как оказалось, в него попало три бомбы, но наш флигель уцелел, мама была жива.
- А когда вас эвакуировали?
- 20 марта 1942 года, эвакуировали весь институт, студентов в том числе. Мама заставила меня уехать, потому что я была очень слаба. Нас отправили машинами по Ладоге, и пока мы ехали, несколько машин ушло под лёд, но наша доехала до станции, а потом поездом нас отправили на юг, в район Минеральных Вод, на станцию Минутка. Мама зашила мне в карман шестьсот рублей денег, небольшой золотой крестик и золотую цепочку, но в санпропускнике у меня всё вытащили. Нужно было выкупать обеды, а денег нет! Я попросилась на практику, чтобы заработать, и меня направили под Сталинград, кочегаром на плавучий кран. На этом кране вместе со мной работала одна супружеская пара, они очень ко мне хорошо относились, жалели меня, как могли – подкармливали, знаете, мне вообще везло на хороших людей! В июле - августе начались бомбёжки и обстрелы, и 23 августа 1942 года последним теплоходом студентов отправили в Горький продолжать учёбу. Было очень страшно, Волга была заминирована, мы стояли на палубе, не дышали, нас не пускали в каюты, ведь многие теплоходы взрывались и люди шли на дно. Помню, мы отошли от причала в городе Камышине, и вдруг пароход содрогнулся, мы почувствовали сильный удар, все вокруг закричали, и какая – то женщина, стоявшая рядом, я никогда не забуду её голос! - жалобно просила: «выключите радио, выключите радио! Мы взрываемся!». Но нас успокоили, оказалось, что мы просто сели на мель. Долго ждали буксира, нас сняли, и мы благополучно дошли до Горького. В Горьком я работала в институте и училась, а в 44, когда прорвали блокаду, вернулась в Ленинград.
- А что произошло с вашими родственниками?
- Отец в 41 был призван на фронт, но его по болезни через полгода вернули в Ленинград, он умер от истощения в мае 42 – го, мать пережила его ненадолго, умерла от голода августе 42 – го, а сёстры смогли пережить блокаду, к ним я и вернулась весной сорок четвёртого. Вот, взгляните…
- Что это?
- Это справка о том, что мама и папа покоятся на Пискарёвском кладбище. Я каждый год туда езжу, раньше сама ездила, а теперь меня социальное такси выручает. Я последние несколько лет из дома не выхожу.
- Ираида Семёновна, а кем вы работали после войны?
- После окончания института я работала инженером по проектированию морских портов в Ленморниипроекте. Это были лучшие годы моей жизни! Я очень любила своё дело, моя фотография всегда висела на доске почёта, и я там проработала тридцать лет, оттуда ушла на пенсию, но дома не сидела, десять лет ещё трудилась в инструментальной по рабочей сетке на «Ритме», а потом с 1990 года по 2004 работала заседателем в Кировском народном суде. Я перестала ходить на службу, когда мне исполнилось восемьдесят два.
- Простите, Ираида Семёновна, дети вас часто навещают?
- Племянники, у меня своих детей нет. Я вышла замуж поздно, мне было уже за сорок, - ответила, улыбаясь, Ираида Семёновна.
- Отчего? Разве за вами не ухаживали? Вы очень симпатичная!
- Тогда было совсем другое время, не знаю, поймёте ли вы… тогда отношения строились не так, как сейчас!
- А что сейчас? -
- Будто вы не знаете! – сердито сказала Ираида Семёнвна. - В четырнадцать девочки уже заводят кавалеров! В наше время всё было иначе. Я отвечаю только за себя, и скажу так, за мной ухаживали, но меня мужчины как - то не очень интересовали.
- Но почему?
- В моей жизни было очень много интересного кроме мужчин - учёба, работа, театр, лыжи, книги! С первым своим кавалером я стала встречаться после тридцати, да и то по медицинским показаниям, - рассмеялась Ираида Семёновна. - Кстати, на лыжах я ходила до восьмидесяти лет!
- По медицинским показаниям? – удивился я. - Не понимаю!
- Каждый месяц, в определённые дни, - объяснила Ираида Семёновна, - со мной случались обмороки, я обращалась к врачам, но лекарства мне не помогали, а один умный доктор посоветовал: « вам нужны серьёзные отношения с мужчиной», только тогда я ответила на ухаживания одного человека.
- А когда вы вышли замуж?
- Поздно, после сорока. Мой будущий муж был старше меня на семь лет, и он пять лет уговаривал меня выйти за него. « Я не буду за тобой ухаживать, - говорила я, - я не буду убирать, готовить, стирать . Ты сам всё будешь делать по дому. Зачем тебе такая плохая жена? Неужели ты согласен?», «Согласен!», «Хорошо» - сказала я ему однажды, - «Мы заключим письменный договор». Мы сели и написали договор, где перечислили все обязанности по пунктам.
- Вы долго вместе прожили?
- Очень долго, больше сорока лет, мой муж умер, когда ему исполнился 91 год, и ругались мы очень редко. Он всё всегда делал себе сам - стирал, убирал – он не часто сидел возле телевизора, поэтому так долго и жил, всё время был в движении.
- Ираида Семёновна, а как вы любили проводить свободное время?
- Я часто бывала в кино и в театрах, и не только по выходным, но и в будние дни.
- Вы были сильно увлечены театром?
- Очень, но  фанаткой, как сейчас говорят, обожателницей актёров я, конечно, не была. А вот одна моя одноклассница, Любочка, её уже нет в живых, та была настоящей фанаткой. Я помню была прямая трансляция из концертного зала по радио, и вдруг слышу сквозь аплодисменты: "Печковский, браво!", это был её голос, я узнала.
- Вы ведь живёте одна, вам не бывает скучно?
- Что вы? Я много читаю, иногда смотрю телевизор, меня навещают родственники и сотрудники социальной службы, я разговариваю с друзьями по телефону и обслуживаю, в основном, себя сама. Ложусь поздно, в час, и встаю поздно, в одиннадцать, обязательно делаю зарядку, денег мне вполне хватает, их у меня даже с избытком, я одежду себе уже не покупаю, и ем мало, и поэтому половину пенсии отдаю тем, кто в ней нуждается, друзьям помогаю, родственникам. И, честно вам скажу, ни о чём, особо, не жалею!

Стихи сильные и жуткие

АЛЕКСЕЙ ЭЙСНЕР (1905-1984)

КОННИЦА

Толпа подавит вздох глубокий,
И оборвется женский плач,
Когда, надув свирепо щеки,
Поход сыграет штаб-трубач.

Легко вонзятся в небо пики.
Чуть заскрежещут стремена.
И кто-то двинет жестом диким
Твои, Россия, племена.

И воздух станет пьян и болен,
Глотая жадно шум знамен,
И гром московских колоколен,
И храп коней, и сабель звон.

И день весенний будет страшен,
И больно будет пыль вдыхать...
И долго вслед с кремлевских башен
Им будут шапками махать.

Но вот леса, поля и села.
Довольный рев мужицких толп.
Свистя, сверкнул палаш тяжелый,
И рухнул пограничный столб.

Земля дрожит. Клубятся тучи.
Поет сигнал. Плывут полки.
И польский ветер треплет круче
Малиновые башлыки.

А из России самолеты
Орлиный клекот завели.
Как птицы, щурятся пилоты,
Впиваясь пальцами в рули.

Надменный лях коня седлает,
Спешит навстречу гордый лях.
Но поздно. Лишь собаки лают
В сожженных мертвых деревнях.

Греми, суворовская слава!
Глухая жалость, замолчи...
Несет привычная Варшава
На черном бархате ключи.

И ночь пришла в огне и плаче.
Ожесточенные бойцы,
Смеясь, насилуют полячек,
Громят костелы и дворцы.

А бледным утром – в стремя снова.
Уж конь напоен, сыт и чист.
И снова нежно и сурово
Зовет в далекий путь горнист.

И долго будет Польша в страхе,
И долго будет петь труба, –
Но вот уже в крови и прахе
Лежат немецкие хлеба.

Не в первый раз пылают храмы
Угрюмой, сумрачной земли,
Не в первый раз Берлин упрямый
Чеканит русские рубли.

На пустырях растет крапива
Из человеческих костей.
И варвары баварским пивом
Усталых поят лошадей.

И пусть покой солдатам снится –
Рожок звенит: на бой, на бой!..
И на французские границы
Полки уводит за собой.

Опять, опять взлетают шашки,
Труба рокочет по рядам,
И скачут красные фуражки
По разоренным городам.

Вольнолюбивые крестьяне
Еще стреляли в спину с крыш,
Когда в предутреннем тумане
Перед разъездом встал Париж.

Когда ж туман поднялся выше,
Сквозь шорох шин и вой гудков
Париж встревоженно услышал
Однообразный цок подков.

Ревут моторы в небе ярком.
В пустых кварталах стынет суп.
И вот под Триумфальной аркой
Раздался медный грохот труб.

С балконов жадно дети смотрят.
В церквах трещат пуды свечей.
Всё громче марш. И справа по три
Прошла команда трубачей.

И крик взорвал толпу густую,
И покачнулся старый мир, –
Проехал, шашкой салютуя,
Седой и грозный командир.

Плывут багровые знамена.
Грохочут бубны. Кони ржут.
Летят цветы. И эскадроны
За эскадронами идут.

Они и в зной, и в непогоду,
Телами засыпая рвы,
Несли железную свободу
Из белокаменной Москвы.

Проходят серые колонны,
Алеют звезды шишаков.
И вьются желтые драконы
Манджурских бешеных полков.

И в искушенных парижанках
Кровь закипает, как вино,
От пулеметов на тачанках,
От глаз кудлатого Махно.

И, пыль и ветер поднимая,
Прошли задорные полки.
Дрожат дома. Торцы ломая,
Хрипя, ползут броневики.

Пал синий вечер на бульвары.
Еще звучат команд слова.
Уж поскакали кашевары
В Булонский лес рубить дрова.

А в упоительном Версале
Журчанье шпор, чужой язык.
В камине на бараньем сале
Чадит на шомполах шашлык.

На площадях костры бушуют.
С веселым гиком казаки
По тротуарам джигитуют,
Стреляют на скаку в платки.

А в ресторанах гам и лужи.
И девушки сквозь винный пар
О смерти молят в неуклюжих
Руках киргизов и татар.

Гудят высокие соборы,
В них кони фыркают во тьму.
Черкесы вспоминают горы,
Грустят по дому своему.

Стучит обозная повозка.
В прозрачном Лувре свет и крик.
Перед Венерою Милосской
Застыл загадочный калмык...

Очнись, блаженная Европа,
Стряхни покой с красивых век, –
Страшнее труса и потопа
Далекой Азии набег.

Ее поднимет страсть и воля,
Зарей простуженный горнист,
Дымок костра в росистом поле
И занесенной сабли свист.

Не забывай о том походе.
Пускай минуло много лет –
Еще в каком-нибудь комоде
Хранишь ты русский эполет...

Но ты не веришь. Ты спокойно
Струишь пустой и легкий век.
Услышишь скоро гул нестройный
И скрип немазаных телег.

Молитесь, толстые прелаты,
Мадонне розовой своей.
Молитесь! – Русские солдаты
Уже седлают лошадей.

<1928>