Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

Тринадцать принципов Рамбама

Голос раввина умолк.
- Ну, всё, сваливаем, - шепнул Лёва.
И мы двинулись по песчаной дорожке к выходу, осторожно ступая по опавшим листьям и рассеянно разглядывая лица на надгробных памятниках. Сегодня был седьмой день после похорон, а на седьмой день у нас задача несложная: стоять со скорбным видом в миньяне у могилы, и во время чтения кадиша – заупокойной молитвы – в определённых местах громко произносить: «Амэн!». Услышав шаги за спиной, обернулись. Нас догонял Лазарь, чернобородый, тщедушного вида еврей в очках.
- Мальчики, - весело сказал он, задыхаясь от бега, - вот ваши денежки, держите, всё по-честному, по пятьсот. Пересчитайте!
- А такси ты заказал? – спросил я. - У нас обед в синагоге, можем опоздать!
- Саша, что ты волнуешься? Машину вызвал, будет ждать у ворот. Успеете. Деньги на неё у Игоря.
- У Лазаря, как в банке: всё точно, - ухмыльнулся Лёва, пряча купюры в карман. – Дай ещё двести. Мы приехали сюда на такси.
- А почему не на автобусе? – раздражённо спросил Лазарь.
- Сто пятьдесят седьмого долго не было. Мы же могли опоздать на миньян!
- Ладно, ладно, - махнув рукой, говорит Лазарь, - у меня сейчас нет, отдам вечером. Идите, такси ждать не будет. Я вернусь с раввином.
Мы ускорили шаг, и остановились у крана с водой омыть руки.
- Ах, Лёва! – вздохнул я, - уж никак не думал, что придётся на старости лет ездить по кладбищам, зарабатывая гроши в миньяне!
- А разве я о такой жизни мечтал, Либуркин? Я был слесарь-сборщик на авиационном заводе, передовик, занимался спортом, стрельбой из винтовки, у меня был первый разряд… Ничего, Саша, - радостно улыбаясь, продолжал Лёва, - скоро к власти придёт наша славная коммунистическая партия и её верный сын, товарищ Зюганов… ты мой друг, хороший человек, бедняк, я попрошу – и тебя не расстреляют.
- А за родственников, Лёва? За брата Пинхаса, за дочку, зятя и внуков… молви и за них словечко!
- А они достойны?
- Конечно, достойны! И… мы же друзья!
- Хорошо! - великодушно соглашается Лёва. - Я и за них попрошу!
Спрятав мокрые руки в карманы, идём дальше.
- В тот день, - после недолгого молчания мечтательно произнёс мой друг, - когда к власти придёт компартия, я куплю патроны… много патронов! Пойдём в тир, и будем весь день стрелять!
- А молиться мы в этот прекрасный день будем?
- С утра помолимся – и в тир, - упрямо ответил Лёва. – Люблю оружие. А здорово, если вдруг разрешат иметь пистолеты! Я куплю два – «ТТ» и «Макаров».
- Зачем тебе пистолеты?
- Как зачем? Для самообороны!
Вдруг Лёва схватил меня за руку.
- Постой… ты чувствуешь запах?
- Какой запах?
- Такой тонкий, сладковатый… это пахнут трупы!
- Не говори ерунды. Это опавшие листья.
- Нет, Саша, я не ошибаюсь. Это трупы. Весной и осенью вода размывает свежие могилы, и, омывая тела, выносит наружу их запах. Мне знающие люди говорили. Пойдём быстрее.
- Лёва, Лёва, когда-нибудь и мы станем трупами, и будем лежать здесь, или в другом месте.
- А я не умру, - ответил Лёва. – Слушай, ты веришь в приход Машиаха?
- Верю. Я же еврей.
- Так вот, я при жизни дождусь его прихода.
- Девятое ава миновало, - печально сказал я. – Он не пришёл.
- Девятое ава – это только одно из мнений! – с досадой воскликнул Лёва. – Ты забываешь о тринадцати постулатах, тринадцати принципах Рамбама. «Я верю полной верой в приход Машиаха, и пусть он задерживается, я всё же каждый день буду ждать, что он придёт»! И тогда я не умру, ты не умрёшь – никто больше не умрёт. Он воскресит мёртвых, и наших родителей, и их родителей, и родителей их родителей… садись в машину, что ты копаешься? На обед опаздываем. Это будет чудо, Либуркин! Увидишь, мы будем жить вечно!
________________________________________________
Примечания. 1) 13 принципов Рамбама - в этих принципах сформулировано во что верит еврей.
2)Миньян - собрание из десяти взрослых евреев, необходимое для молитвы.
3)Машиах - мессия.
4) 9 ава - число еврейского календаря. В этот день, раз в год, летом, по мнению некоторых мудрецов, мессия и может прийти.

Что это за вера?

Когда я учился в пятом классе, был пионером, и несколько раз спрашивал свою бабушку, верит ли она в Бога?
- Нет, - решительно отвечала она, - в Бога я не верю. Я верю в человечество!
Что это за вера? Я не понимал.

Паломники (окончание)

начало: http://sasha-liburkin.livejournal.com/62365.html
продолжение: http://sasha-liburkin.livejournal.com/62487.html
продолжение: http://sasha-liburkin.livejournal.com/62760.html

- Бог благословит, – ответила игуменья. – Александр Григорьевич, зовите паломников. Видите синий шатёр у стены? Там у вас будет трапеза.
- Тот, на котором написано «Балтика?
- Он самый. Подарок спонсоров, - усмехнулась матушка. – Прослушаете экскурсию, помолитесь, наберёте воды в колодце – она у нас замечательная! И приходите на обед. Стол будет накрыт. Сестра, я вам через час позвоню. Александр Григорьевич, я с вами не прощаюсь, мы ещё увидимся!
Монахиня быстро направилась к дому. Из кустов ей навстречу выбежал большой рыжий кот и стал тереться об ноги. Она наклонилась и погладила его.
- Товарищи! – крикнул я. – Ждём вас у церкви, экскурсия начинается!
Паломники стали постепенно собираться возле нас, с любопытством разглядывая сестру Феону, а я подумал:
«Что привело эту девушку в монастырь? Неужели она пришла сюда по вере и убеждению? В наше время! Нет, не может быть. Такая красивая! Наверное, её бросил какой-то мужчина, и она, разочаровавшись в любви, стала монахиней».
- Сестра Феона, - спросил я негромко, - скажите, а у вас в монастыре строгий устав? Вы утром рано встаёте?
Монахиня опустила глаза.
- Я не могу ответить на ваш вопрос.
- Почему?
- Матушка не благословляет.
- А этот храм? Он действующий? Мы осмотрим его?
- Нет, туда нельзя пока заходить, - с сожалением ответила монахиня, - он принадлежит государству. Там сохранились старинные, тринадцатого века, фрески, их сейчас реставрируют. Наша монастырская церковь дальше, за ручьём. А в этом храме богослужение проходит только раз в год. Александр Григорьевич, все паломники подошли?
- Да, можно начинать. Товарищи, это сестра Феона, - представил я монахиню, - она проведёт экскурсию и ответит на ваши вопросы.
Сестра Феона рассказала нам об истории монастыря, который, оказывается, был очень древним и много интересного об архитектуре храма. Обойдя его, у задней стены, мы увидели несколько рядов разбитых могильных плит и памятников.
- Это всё, что осталось от монастырского кладбища, - объяснила нам сестра Феона, - в шестидесятые годы его уничтожили бульдозером до основания. На кладбище были похоронены не только монахини, на нём покоились жёны декабристов, генералы, купцы. Советские историки очень хотели увидеть, как выглядел храм в средние века, кладбище мешало, поэтому его и срыли. Когда монахини вернулись сюда, они стали находить эти обломки в земле по всей территории и даже за стенами обители. Полностью уцелело только одно надгробие самой известной нашей настоятельницы – матушки Анастасии. Вот оно.
Она показала нам плиту, на которой было написано только два слова: «Монахиня Анастасия» и годы жизни.
- Матушка Анастасия была великой подвижницей и молитвенницей, - продолжила свой рассказ сестра Феона, - она умерла почти в девяносто лет, её должны были канонизировать, но революция помешала. Матушка много сделала для монастыря. При ней были построены первые каменные здания, колокольня, которую снесли в советское время, а насельниц было больше двухсот.
- А сколько сейчас монашек в монастыре? – спросил Владимир Павлович, высокий седой отставник.
- Монашки – это бранное слово, - строго ответила сестра Феона, - надо говорить – монахини. Без благословения матушки я не могу точно ответить на ваш вопрос, скажу так – не больше десяти. А сейчас я хочу вам рассказать несколько чудесных историй, которые произошли с матушкой Анастасией. Когда матушка Анастасия решила строить колокольню, денег у неё не было, она долго - долго думала, где бы их достать, много молилась, и вот однажды, во сне, к ней явилась Богородица и сказала: «Будет тебе, Анастасия, по желанию твоему!», а на следующее утро приехала одна помещица и привезла деньги, тридцать тысяч рублей. А ещё с ней было такое. Дала матушка Анастасия обет: одной вознести на гору крест, крест дубовый, тяжёлый и установить его на вершине. Было ей тогда восемьдесят два года. Она совершила этот подвиг, вознесла крест, а когда возвращалась обратно, силы оставили её, матушка Анастасия упала в снег и сломала руку. Она лежала на снегу, помощи ей ждать было неоткуда, и матушка Анастасия стала молиться, вдруг явились к ней три святых старца и сказали: «Не бойся, Анастасия, мы будем молиться вместе с тобой». Они возносили Богу молитвы всю ночь, наутро же старцы исчезли, а когда матушку нашли крестьяне, они увидели чудо: снег вокруг того места, где она лежала, от силы их молитв растаял, земля была тёплой и сухой, а рука её чудесным образом зажила.
«Это же какая-то сказка, - думал я, - такого не может быть, чтобы сломанная рука зажила за одну ночь».
Сестра Феона повела нас дальше. Она показала нам колодец, восстановленный точь-в-точь по фотографиям начала прошлого века, несколько очень старых лип, посаженных лично одной царицей, жившей в опале, в монастыре, и ещё пять или шесть зданий – одни из них были уже восстановлены, другие ещё нуждались в реставрации.
Мы перешли по мосту через ручей, и оказались в другой части обители, возле небольшого храма, сложенного из красного кирпича.
- Это наша монастырская церковь, - сказала сестра Феона, перекрестившись, - она построена в девятнадцатом веке, за ней находится наш сад и огород. Здесь моя экскурсия заканчивается. А теперь идите в церковь и молитесь, а после приходите в трапезную.
Когда все паломники вошли в храм, я достал бумажник и вытащил из него несколько купюр.
Сестра, - сказал я, - спасибо вам за вашу экскурсию, нам было очень интересно слушать вас, скажите, сколько я вам должен?
- Нам деньги в руки брать нельзя, - ответила сестра Феона, - в церкви есть ящик для пожертвований, положите в него столько, сколько считаете нужным.
Я поднялся на крыльцо, открыл дверь и вошёл в полутёмное помещение. Это была церковная лавка. У стола, за которым сидела невысокого роста старушка в чёрном платке и в чёрном платье, скопилась небольшая очередь. Первым в ней стоял высокий отставник, Владимир Павлович.
- Мне нужен оберег, - неуверенно сказал он.
- У нас нет оберегов, - ответила старушка. – Обереги у язычников. Говорите точнее, что вам нужно.
- Ну, такая икона, - смутился Владимир Павлович, – Христос с крылышками. Жена просила купить. Хочет повесить его над входной дверью. Говорят, от воров помогает!
- Вам нужен Спас, - сообразила монахиня, - есть большой, ручной работы, он стоит пятьсот рублей, а вот маленькие – за двести.
- Давайте за пятьсот, - махнул рукой отставник.
Я прошёл дальше, в церковный зал, отыскал ящик для пожертвований и вложил в него несколько крупных купюр, потом я с любопытством поглядел на иконы и красивые ларцы с мощами святых, и минут через пять вышел на улицу.
У крыльца стояла сестра Феона, а рядом с ней одна из моих паломниц.
- Вы даже представить себе не можете, сестра, - жаловалась она, - как болит у меня рука! У каких только докторов я не была, какие только лекарства не принимала – ничего не помогает! А если святой водой полечить?
- Конечно, надо попробовать! – ответила монахиня, - святая вода помогает, только нужно всё делать правильно! Я вам сейчас расскажу. Когда вы будете мазать больное место святой водой, ну, чем обычно это делают, марлей или ватой, нужно наносить святую воду в виде креста, и при этом говорить правильную молитву.
- А где же я возьму эту молитву? – расстроилась паломница.
- А я вам дам, у меня с собой есть, - обрадовала её сестра Феона, - вот, возьмите… Она протянула паломнице небольшой лист.
- И вы думаете, поможет?
- Если с чистым сердцем и правильной молитвой, - убеждённо ответила сестра Феона, - непременно поможет!
- Огромное спасибо, сестра! Пойду в церковь, ещё помолюсь и свечек поставлю.
Когда паломница скрылась за дверью храма, я подошёл к монахине.
- Сестра Феона, прошу вас, - сказал я, - покажите мне монастырский сад.
- Мы туда паломников не водим, - строго ответила монахиня. - Да там и смотреть особенно нечего!
- А мне интересно. Я ведь никогда не был в монастыре! Только на одну минуту, сестра Феона!
- Ну, хорошо, - смягчилась она, - пять минут – не больше.
Мы обошли церковь, и через открытую калитку вошли в сад.
- Весной, когда эти деревья цветут, здесь очень красиво, - сказала сестра Феона.
- Слушайте, сестра, а это что у вас растёт? - спросил я удивлённо, - неужели черешня? В этих краях?
- Вы угадали, - улыбнулась она, - черешня!
- И что же - вызревает?
- Приезжайте в августе, сами увидите.
- А та дверь в стене? Куда она ведёт?
- Это выход к реке, там есть небольшая пристань. Матушка Агафья любит иногда половить рыбу с пристани.
- Матушка любит рыбалку? – снова удивился я.
- А что вас так удивляет? Это не запрещено.
- Сестра Феона, а что любите вы? – спросил я.
- Я? Я очень люблю цветы, розы…
- Скажите, сестра, - спросил я, не сводя с неё глаз, - вы такая молодая, стройная и красивая… неужели вы никогда, ни чуть не жалеете о том, что навсегда останетесь… Христовой невестой!
- Вы не понимаете… я инокиня… мне нельзя слушать ваши слова. Но я вам отвечу, хотя это личный вопрос. Нет, Александр Григорьевич, - твёрдо сказала монахиня, - никогда, ни капельки не жалею! И прошу вас, больше не задавать мне подобных вопросов. Иначе я пойду к матушке, расскажу ей всё и откажусь проводить экскурсии с вашими паломниками!
- Простите меня!
Зазвонил телефон
- Да, матушка, - ответила монахиня, - уже иду. Благословите, матушка!
- Мне пора, до свиданья, Александр Григорьевич!
- Сестра Феона, - крикнул я ей вслед, - я вас сегодня ещё увижу? Вы придёте в трапезную?
- Нет. О вас позаботится сестра Антония.
Я дождался, пока она скроется из глаз, и поплёлся в трапезную. На душе у меня было неспокойно
«Зачем я задал ей этот вопрос? И что означает – инокиня? – думал я. - Нет, сейчас не вспомнить. А ведь знал в институте!».
Я снова перешёл через ручей, остановился у колодца и напился воды, которая и в самом деле была очень вкусной. У входа в шатёр, меня уже поджидала монахиня Антония.
- Вы Александр Григорьевич? Идите, мойте руки, я вам водицы свежей в рукомойник налила, а вот вам ещё чистое полотенце.
- А вы, наверное, сестра Антония?
- Да, это я. Все уже пришли, ждём только вас.
Я быстро вымыл руки и вошёл в трапезную. Паломники сидели все вместе, за одним длинным столом. Я сел рядом с Владимиром Павловичем. Мы уже разложили по тарелкам салат и взялись за вилки, но тут сестра нас остановила:
- Подождите. Перед трапезой положено прочитать молитву. Мужчины, кто из вас знает «Отче наш»?
Все промолчали.
- Никто не знает? А женщины?
- Хорошо, - вздохнула она, - тогда я её прочитаю.
Монахиня прочитала короткую молитву, и мы принялись за еду. После морковного салата на первое принесли рыбный суп.
- Очень вкусно, – задумчиво сказала Анна Михайловна, - а ведь суп из консервов, как эти монахини его готовят?
- Кому нужно добавки – подходите, не стесняйтесь, я вам ещё насыплю, - уговаривала нас сестра Антонина.
На второе была гречневая каша с грибами.
- Я всю жизнь гречку готовлю, - в сердцах сказала Валентина Ивановна, - у меня в семье все её любят, но так вкусно она у меня никогда не получалась!
- Наверное, монахини знают какой-то секрет, - сказал ей Владимир Павлович, - я, пожалуй, возьму ещё тарелку!
А на третье принесли холодный компот из сухофруктов, который тоже всем очень понравился.
- Спасибо, сестра Антония, всё было очень хорошо, - сказал я монахине. - Вот деньги, пересчитайте!
- Зачем? Вы же их считали. Положите вот сюда.
Она достала из-под прилавка небольшой деревянный ларец.
- Приезжайте к нам, Александр Григорьевич, - сказала она на прощанье, - привозите ещё паломников, только заранее обязательно звоните!
- Товарищи, у вас есть ещё полчаса, - объявил я, - только полчаса – не больше. А потом подходите к автобусу.
Я вышел из трапезной и направился к цветнику.
«Как хорошо здесь… красиво и тихо… - думал я, гуляя возле церкви, среди роз и лилий, - в город совсем не хочется возвращаться… вечером опять в «Вену», на поэтическую тусовку, снова слушать стихи, пить водку и спорить, обсуждая кандидатов на литературные премии. Трезвый Мякишев будет ходить вокруг и всех фотографировать». Я вспомнил, как мы недавно с ним встретились на Невском, и решили зайти в Дом Актёра выпить кофе. Мы поднялись на второй этаж и остановились у старинного зеркала.
- Посмотри на себя, Либуркин, - сказал Мякишев, - посмотри на себя критически! Ты растолстел, обрюзг, походка у тебя – шаркающая, тебе минимум килограмм пятнадцать нужно скинуть. А ещё о Любе Лебедевой мечтаешь…
Женя молодцевато приосанился, расправил плечи и гордо похлопал себя по животу.
- А теперь взгляни на меня. Ты видишь? Ни капли жира. Ни капли! За последнее время я три сборника издал, и не где-нибудь – в «Лимбусе»!
Поэт посмотрел на меня торжествующе, а потом дружески обнял за плечи и ласково сказал:
- Слушай, Либуркин, ты же знаешь, я желаю тебе только добра! Брось пить, займись спортом – садись, как я, на велосипед – и ты увидишь, и успех, и Любочка к тебе обязательно придут!
«Эх, Женя, милый друг, - с горечью подумал я, - разве только в этом дело! Кажется всё у меня… не так!». Я склонился к розе, вдохнул её аромат, и вдруг отчётливо вспомнил, как уезжал из Молдавии двадцать три года назад. Какой прекрасной казалась мне моя будущая жизнь в Ленинграде! Как я мечтал, что не пропущу ни одной театральной премьеры, буду часто ходить на концерты в Капеллу и в Консерваторию, запишусь на курсы английского и буду слушать лекции на Литейном, в знаменитом Лектории, а по субботам и воскресеньям я уже с утра - в Эрмитаже или в Русском музее.
«А что же в итоге… - размышлял я, - в театр ты не ходишь, английский – не выучил, где консерватория – так до сих пор и не знаешь, а в Эрмитаже ты уже не был лет пять. А теперь вспомни, Саша, как ты провёл последние выходные. В пятницу ты получил на работе зарплату и премию. Ты ведь мог пойти в «Порядок слов», купить свежий номер «НЛО» и умные - интересные книги, зайти в театральную кассу и взять абонемент на концерты в Филармонию. Ты мог бы позвонить какой – нибудь культурной, интеллигентной девушке, и пригласить её на выставку в Эрмитаж или на премьеру в Дом Кино. А вместо этого… вместо этого ты весь вечер пил водку с двумя безумными поэтами, Шабановым и Бутько, и вдруг очнулся в какой-то незнакомой комнате, в постели с незнакомой чернокожей девушкой, и она рассказала, что приехала из Ганы, и зовут её – Лиза. Вспомни, ты ещё целовал ей руки, признавался в любви и называл… Любочкой… Боже, как стыдно! Как всё пошло и низко… дальше падать – некуда!».
Я поднял глаза к небу и увидел на его синем фоне сияющий золотой крест.
«Нет, нет - ещё не всё потеряно! - понял я. – Решено. Вернусь в Петербург и приму крещение. А что? Сейчас многие евреи крестятся. Не бойся, Саша, ничего страшного в этом нет! Крещусь и начну новую жизнь. Уйду в монастырь. Вот что спасёт, вот что возвысит мою душу – молитва, послушание и труд!» Я тут же представил себе, как однажды утром я проснусь в своей тёплой, уютной келье, распахну окно – а за ним большая русская река, звёздочки сияют на тёмном небе, остро пахнет увядшими листьями. Умоюсь и на службу в церковь. До обеда я буду смиренно чистить картошку на кухне или колоть дрова, всё равно я больше ничего не умею, а после вкусного обеда также смиренно буду подметать листья в монастырском саду. И тут мимо будет проходить какой-то мужчина, он остановится рядом и скажет:
- Бог помощь, святой отец!
- Спаси Бог! – с поклоном отвечу я.
- Вот, - скажет он, - пришёл помолиться в ваш монастырь.
- У вас что-то случилось, - скажу я, пристально вглядываясь в его потерянное лицо.
- Да… случилось, - глухо ответит он, поражённый моей прозорливостью. – Беда у меня. Я алкоголик и гомосексуалист!
- Только не нужно отчаиваться! - воскликну я. – Идите в церковь! Идите! Найдите там икону «Неупиваемая чаша», станьте перед ней на колени и молитесь!
- Вы думаете, поможет?
- Если с чистым сердцем и правильной молитвой – непременно поможет! – убеждённо отвечу я.
А после вечерней службы я вернусь к себе. Почитаю на ночь что-нибудь из отцов церкви или Апокалипсиса, ещё раз помолюсь перед любимой иконой, и, с чистой совестью, чувствуя приятную усталость во всём теле, спокойно усну. И мне перестанут сниться юные прекрасные поэтессы – и Саша Цибуля, и Галя Рымбу, и даже Любочка Лебедева, а будет сниться одна только пресвятая Богородица, и ещё, может быть, Христос.
Мне стало грустно.
- Александр Григорьевич! – услышал я и оглянулся.
Ко мне быстро подходила матушка Агафья.
- Слава Богу! А я искала вас, думала, что вы уже уехали. Ну, как вам понравилась наша обитель? – спросила она, вытирая платком капли пота, выступившие на её загорелом лбу.
- Очень понравилась! – искренне ответил я. – Здесь действительно какая-то… благодать. А сестра Феона – совершенно замечательная, и очень интересно обо всём рассказывает.
- Сестры у нас красивые, - почти кокетливо улыбнулась монахиня.
- Ах, матушка, сколько же вам пришлось здесь восстанавливать! – сочувственно сказал я.
- Александр Григорьевич, а сколько ещё предстоит сделать! Сейчас тяжело – кризис! Средств не хватает…
- Что же, матушка, - спросил я с недоумением, - свечек, что ли не покупают или записочек не оставляют?
- И свечки покупают, и записочки оставляют, да не столько, сколько бы хотелось. Жертвовать стали намного меньше! – откровенно призналась она. – А одним садом и огородом не проживёшь. Вот, например, каждую неделю нужно священнику платить, городской больше денег возьмёт, сельский батюшка – поменьше, а платить всё равно надо.
- Отчего же православный батюшка бедным православным сестрам бесплатно не отслужит? – удивился я.
- Так не принято, - ответила монахиня, - вы, наверное, не понимаете. Священник живёт от престола, у него тоже матушка, детки. Как не платить?
- Заведите своего, - предложил я.
- Вам легко говорить, - вздохнула она, - для своего нужно дом построить.
Матушка на несколько секунд задумалась, а потом вдруг решительно сказала:
- Александр Григорьевич, я хочу вас о чём-то попросить…
- Пожалуйста, - вежливо ответил я, - если это в моих силах…
- Это в ваших силах. Скажите, а вы в мужской монастырь поедете?
- Тот, что в километрах десяти отсюда?
- Да.
- Сегодня – нет, но в следующий раз и в мужской заедем.
- Александр Григорьевич, я вас очень прошу, вы, пожалуйста, всегда, когда везёте паломников, сначала в наш монастырь приезжайте, а уж потом в мужской.
- Хорошо, матушка! Почему бы и нет? Я понимаю.
- Значит договорились?
Я улыбнулся.
- Договорились!
- Кстати, я заметила сегодня, что вы не крестились, когда подходили к церкви. Простите, но вы что… не крещённый?
- Нет, матушка, не крещённый.
- Вот что, Александр Григорьевич, - с воодушевлением сказала она, - приезжайте к нам как-нибудь один, без паломников, мой телефон у вас есть. Приезжайте! Я вас познакомлю с одним батюшкой, он удивительно тонкий – душевный человек. Батюшка до семинарии академию художеств закончил. Он вам понравится! И матушка у него хорошая. Мы вас тут быстренько и покрестим!
- Нет, матушка, - ответил я печально, - я не буду креститься.
- Почему?
- Я агностик и природный еврей. А вы же знаете, как в народе говорят: жид крещёный, что вор прощённый!
- Так ведь это просто глупая пословица, – с досадой сказала матушка. - Двери в церковь открыты для каждого!
- Простите, но я уж как-нибудь так… позвольте в знак уважения поцеловать ваши ручки! – сказал я, наклоняясь к её руке
- Не надо мне ручки целовать! – сердито сказала матушка, пряча левую руку за спину, а правой протягивая мне распятие. – Вот вы лучше крест поцелуйте!
- Нет, - ответил я, выпрямляясь, - крест я целовать не буду. Прощайте, матушка!
- Александр Григорьевич, так вы не забудьте! С начала к нам, а потом в мужской!
- Не забуду, матушка. Я же обещал!
Подходя к воротам, я увидел у голубятни стройную фигуру сестры Феоны. Сердце моё сжалось, но я быстро отвёл глаза.
«Вот идиот! – сказал я себе, - не хватало ещё в монахиню влюбиться!».
Я достал сигарету, закурил и пошёл к автобусу.
- Все на месте? – спросил я, входя в салон.
- Одной женщины нет, - ответил Сергеич.
- Ладно, подождём. Ну, что, как вам наше путешествие? – спросил я паломников. - Понравилось в монастыре?
- Очень понравилось! – ответили паломники.
- Насчёт обеда сёстры постарались, - заметила Анна Михайловна, - вкусно приготовили! И цветов много, как и положено.
- Да, цветов много, - сказал я, улыбаясь, - и какую всё-таки красивую – чистую жизнь ведут здешние монахини!
- Ну, насчёт их чистоты я бы утверждать не стала, - возразила вдруг Анна Михайловна, - мне кажется, эти монахини ни в каких удовольствиях себе не отказывают.
- Правильно говорите, - поддержала её Валентина Ивановна, - какая там чистота!
Она иронически улыбнулась и пожала плечами.
- Что вы хотите этим сказать? – не понял я. – Сёстры обеты давали!
- Обеты они, конечно, давали… да соблюдают ли они эти обеты? – сурово сказала Анна Михайловна. – Я три года на филологическом училась, читала и «Декамерон», и «Монахиню» Дидро. В этих монастырях чёрт знает, что творится!
- Александр Григорьевич, а вы видели у них плиты на кладбище? – вступила в разговор паломница, та, которая спрашивала у сестры Феоны, как ей лечить руку, - так вот, - торжествующе сказала она, - под этими плитами и лежат их грехи!
- Какие грехи? – растерялся я.
- А такие! Вы вот послушайте, что мне отец рассказывал. В двадцатых годах это было. Пришли однажды наши чекисты в женский монастырь, отбирать добро награбленное у народа. Решили поискать на кладбище, подняли плиты, одну, другую, а там – груднички лежат, младенчики… так этих монахинь тут же всех и расстреляли! – усмехнулась она.
- Вы с ума сошли! Это же бред! – не выдержал я.
- А вот и не бред! Мой отец был настоящий коммунист и ответственный работник. Он никогда не лгал!
- Ты сейчас, Петровна, ерунду несёшь! – решительно остановил её Владимир Павлович. – Врал – не врал… это всё – антирелигиозная пропаганда, большевики умели тень на плетень наводить. А насчёт чистоты и святости монахинь я вам вот что скажу, Александр Григорьевич, - весомо продолжал он, - недавно я смотрел интервью с журналистом Невзоровым. А Невзоров, согласитесь, человек умный и осведомлённый. Так вот он и сказал: «Надо запретить монахиням выращивать кабачки цуккини». И я тоже так думаю. Человек есть человек. Природа своего требует, - развёл он руками, - её не обманешь! О какой чистоте может идти речь?
- А при чём тут кабачки? – тихо ответил я, чувствуя, как щёки мои краснеют. – Это же… овощ!
- Александр Григорьевич до седых волос дожил, а всё наивным дурачком прикидывается, – ехидно сказала Валентина Ивановна. – Как будто не понимает, для чего монашки кабачки цуккини выращивают!
- Постойте, но ведь есть среди монахинь и молитвенницы, и подвижницы!
- Да бросьте, вы, Александр Григорьевич, - засмеялся водитель, - знаем мы, как они двигаются! А вот и наша опоздавшая.
Он быстро выскочил из кабины, и открыл перед паломницей дверь в салон. Я подал ей руку и помог сесть в кресло.
- Простите меня, - сказала она, тяжело дыша, - голова закружилась, ноги не идут – еле доползла. Мне восемьдесят два стукнуло в этом году. Больше - никаких монастырей!
Я пересел в кабину.
- Едем, Сергеич!
Автобус тронулся, быстро набрал ход и скоро оставил далеко позади тихую обитель и милую моему сердцу сестру – Феону. Я застегнул куртку доверху и с тоской стал смотреть в окно.

(no subject)

Отпевание моей жены, Ольги Владимировны Земляной http://veraalek.livejournal.com/ состоится в четверг
18 февраля в 12 часов дня, в церкви святителя Петра
митрополита московского, которая находится на углу
улицы Лени Голикова и проспекта Стачек.

Знакомство с поэтом

Вчера ,  выпив  по  бутылке  пива  с  Володей  Шпаковым  в  любимом "Борее",  мы  отправились
 в  гостеприимный  дом  актера. А  через  полчаса  туда  же  пришла  небольшая  компания, Володя Бауэр,  Ира  Дудина,  Оля Логош, Ольга,  вдова  Кривулина,  Саша  Ильянен  и  два  поэта,  выступавшие  в понедельник  в  ЦСЛК - Сергей  Круглов, священник  из  Минусинска  и  Константин  Кравцов, тоже священник , только  из  Подмосковья.  Вдова Кривулина, Ольга,  бросилась  мне  на  шею, и  сразу объявила,  что  она  та  самая  героическая  женщина, которой  удалось  заехать  Топорову  по  яйцам.  Я  ей  ответил,  что  по  таким  местам  мужчин  бить  нельзя,   но в  исключительных  случаях - можно.  А  меня интересовал  Сергей  Круглов.  Это  высокий  широкоплечий  человек  с  правильными  приятными  чертами лица,  рыжеватыми  волосами,  небольшой бородкой.  Смотрел  он  внимательно, держался  непринужденно. Я  то  думал,  что  увижу  священника,  одетого  в  рясу  с  большим  серебряным  крестом на  груди, а  на  нем  были  джинсы  и  красивая,  модная  рубашка.С  ним постоянно  говорил  Саша Ильянен, так  что  другим  трудно  было  вставить  слово. Несколькими  фразами  мне  с  ним  удалось обменяться.Мы  оказались  одного  мнения  о  соленых  арбузах,  как  одной  из  лучших  закусок. Я  ему  дал адрес  своего  журнала,  и  он  обещал  зайти.  Когда  прощались,  тут только я увидел,  что   правая   бровь его  сильно  рассечена.  "Неужели  подрались?- удивился я. "Что вы, - смущенно  улыбнулся  Сергей,- просто упал в темноте."